ГЛАВА 7

В теплушках

Итак сидим опять в товарных вагонах, но только с той разницей, что на улице не лето, а зима. Поэтому наш вагон называется не товарным, а теплушкой.

Погрузились мы в вагоны 18 декабря 1941 года. Я раньше удивлялся как можно зимой в морозы, да еще с ребятами, ездить в таком «экспрессе». Но теперь не удивляюсь, испытав это на своей шкуре.

Посередине вагона стоит чугунная печка. Это сердце нашего вагона. Печка сейчас для нас важнее, чем солнце. Солнце то ведь зимой не греет, а печка ласкает своим дыханием. В два ряда сделали нары. На втором этаже разместились семьи с ребятами. Два окна закрыты наглухо, а в два вставлены рамы, которые днем пропускают скудный свет. Вечером мы освещались преимущественно «летучей мышью» Власьева. Эта люстра нас очень выручала. Мы ею пользовались нелегальным путем, т.к. нам в Саратове было запрещено, чуть не под страхом смертной казни, везти с собой керосин.

 — У кого обнаружу керосин, буду высаживать с поезда, заявил начальник ЦКБ.

Когда впоследствии приехали в Казань, то оказалось, что многие ослушались приказа и захватили весь свой запас керосина. Даже начальство оказалось не без греха.

С наружной стороны вагона прибили наглухо трап. Это аварийный. В случае, если состав внезапно тронется (а всегда неожиданно отправлялся), то запоздалый путник мог вскочить на этот трап и затем забраться в вагон. На дорогу нам дали по два полена и по ящику угля.

 — В пути получите еще, — сказали нам.

Вот в таких условиях нам предстояло совершить турне в Казань. Всего нас в вагоне находилось 35 человек. Староста вагона И. А. Груздев. Это самый пожилой человек нашего вагона, очень честный человек, что на сегодняшний день очень плохо. Для общего благополучия и обеспечения нас необходимым в пути, староста должен быть пройдохой вроде Остапа Бендера. А Иван Александрович человек мягкий и тихий. Нам все время приходилось ему помогать в административном отношении. Жена его и две дочки тоже смиренного вида. Дочки все время сидели на нарах, редко спускались вниз. А если нужда и заставляла вылезти из вагона, то это делалось с большим риском, как это им казалось.

Следующие фигуры нашего вагона – Ехилевские. Их четверо. Сам он неповоротливый медведь. В довершение всего и звать его Михаилом. За его неповоротливость жена его «пилила» всю дорогу. Сама она энергичная женщина. Кроме того она оказалась врачом. Так как в нашем эшелоне были «хворые», то наш вагон посещало много народу. Рядом с Ехилевскими наверху помещалось двое молодых людей – это супруги Школьниковы. Она только что окончила медицинский институт. Ей тоже пришлось открыть практику «на дому».

Ввиду наличия в нашем вагоне медицинского персонала, к нам в вагон поместили беременную сотрудницу Валю Магомедову. Она «ходила» последние дни и все боялись, что в нашем вагоне произойдет интересное событие. Особенно боялся В. И. Карпов. Он всю дорогу по отношении к Вале проявлял заботливость, оберегая ее от разных внезапностей и острых моментов, которые могли отразиться на увеличении населения нашего вагона.

Вале отвели просторное место, поместив ее внизу около печки, чтобы было тепло. Печку иногда раскаляли чрезмерно, и Валя только страдала от такого удобства. Над Валей разместились супруги Рахлины. Они оба ценности для общества не представляют. Сам он считает, никто и ничего не делает, а только все языком болтают. Поэтому чтобы заставить его что-либо сделать, стоило больших трудов. Всю дорогу он вертелся, как кот возле мяса, вокруг своей Муры (или как мы ее за глаза звали Мурȧ). Она всю дорогу отлеживалась на нарах, боясь вылезти на мороз.

Семейство Карповых оказалось симпатичными людьми. Борис Иванович всегда охотно откликался на любые хозяйственные мероприятия. Он никогда не боялся отстать от поезда, идя за водой, не так как Рахлин и Ехилевский, которые уходили в поход, когда ясно было видно, что поезд не тронется (например, когда отцеплен паровоз или ожидается сортировка состава). В противном случае они говорят:

 — Куда идти, сейчас поедем, уже паровоз прицеплен.

И они не шли. А поезд их не слушался и стоял еще несколько часов. Имеется у нас в вагоне еще Фонвизинские типы. Это чета Ивановых-Муромских: мамаша с сынком-недорослем. Сынок абсолютно не приспособлен к жизни.

 — Кира! Иди дрова колоть!

 — А как их колоть? Я не умею.

И мамаша всегда за него заступалась и пыталась сама все сделать. Ей тоже не всегда это удавалось. Она с ним возилась как с 3-4 летним ребенком. Этому недорослю было 17 лет. Мамаша про сына всем рассказывала, что ее сынок очень умный и сообразительный. Иванову-Муромскую всю дорогу разыгрывал Юра Шах. Он не мог сказать фразы без юмора.

 — Аделаида Ивановна. Ваш сын, кажется, подмочил мои чемоданы.

Это было, когда недоросль поставил трап на ведро с водой, которое опрокинулось, заливая вещи, стоящие на полу.

 — Ну он нечаянно. А что у вас подмокло.

 — Ценные вещи.

 —?????

 — Сухие грибы.

На одной верхней полке разместились я и Слава Власьев со своими домочадцами. Присутствие Славы в нашем вагоне было весьма ценным в жизни вагона. В его хозяйстве оказались бачок для воды, фонарь «Летучая мышь» и топор. Эти вещи он охотно предоставил в общественное пользование. Сам решительно и охотно шел воровать топливо для печки.

Остальные члены нашего выгона копировщица М. Смирнова, машинистка Е. Д. Павлова и Шаховы не выделялись и вели тихую коммунальную жизнь. Таков был ансамбль пассажиров нашего вагона.

Погрузившись в теплушки, мы с Саратовым расстались только на следующий день. Таковы наши россейские порядки. Еще при стоянке на товарной станции мы, пользуясь темнотой, нарубили изрядное количество досок. Работали по конвейеру. Один рубил, другой передавал под вагон, третий подносил к вагону, четвертый подавал в вагон, пятый нес дозорную службу. В случае если угрожала опасность, со стороны ж.д. охраны, дозорный кричал:

 — Где здесь десятый вагон?

Это был сигналом о приближающейся опасности. В вагоне было тепло. Можно было раздеться. От печки пышет жаром. Боясь холода ее жарили во всю. Труба и верхняя часть печки даже стала красного цвета. Верх печки заставлен чайниками и кастрюлями. Мы радовались такому удобству, но ненадолго. При первом же толчке все слетело на пол. Кого-то ошпарило. У Ехилевского почти готовая картошка рассыпалась по полу вагона.

 — Я тебе говорила, не ставь на печку.

 — Взяла бы держала сама, — возразил муж и полез под нары собирать картофель. Собрал все и поставил снова довариваться, но уже держась за кастрюльку.

При плавном ходе в пути на печке еще можно было кухарить, а при маневрах нужно было держать печку, так как при сильных толчках она имела желание оторваться от трубы и двинуться танцевать вместе с ведрами. В соседнем вагоне при одном из толчков кто-то даже сел на раскаленную печку.

Зимой путешествовать более уныло, чем летом. Летом в раскрытую дверь можно смотреть бегущую панораму, а зимой все закрыто, окна замерзли, если и выглянешь, то увидишь одно унылое снежное поле. Да и день зимний короткий. Для того, чтобы наблюдать за станциями, я в двери вырезал небольшое окно и вставил стекло от фонаря.

Для непрерывной топки на ночь устанавливалось дежурство по 2 часа. Дни проходили так. Просыпались в 8 часов. К этому времени обязательно стояли на каком-нибудь полустанке. Первым долгом шли под соседний вагон «отсиживаться», а если последнего не было, то под свой вагон. Тут всякие приличия между мужчинами и женщинами исчезали. После этого шли за водой или за кипятком. Если этот продукт находился далеко или неизвестно где, оказывалось, что никому кипяток не нужен.

 — Вот скоро приедем в Пензу, тогда там и наберем.

А если вода находилась под носом, то Рахлин с Ехилевским гордо заявляли:

 — Мы воду сейчас принесем, а пусть другие идут за углем. А то, все мы ходим, а другие ничего не делают.

Когда наш состав останавливался далеко от водоемов, тогда наши хозяйки пытались добывать воду из снега. Эта процедура занимала много времени. Натискаешь снегом ведро плотно, поставишь на печку, а когда все растает, то воды получается ⅛ ведра. При этом вода получается грязная и на вкус неприятная. Я предложил для получения воды использовать сосульки, которые украшают наш вагон. Вода получается чистая и в достаточном количестве. Вмиг все сосульки были обколочены.

Кода наступало время обеда, собирали командировочные удостоверения, выделяли 2-х человек, брали ведро и большую кастрюлю, и шли за обедом в эвакопункт. Обед не всегда удавалось получить. Или было время не обеденное, или обедов не было. Иногда попадались станции без эвакопунктов. Подчас обедов на всех не хватало. Для нашего эшелона надо было около 300 обедов. Поэтому, как только подвертывалась большая станция, со всех вагонов мчались с ведрами и чайниками.

 — Эй, товарищ, где у вас тут эвакопункт, — слышались голоса.

Иногда организованно получали вместо обеда сухой паек: сахар, масло и хлеб. Так как на обед в эвакопунктах можно не всегда рассчитывать, то питались за счет собственных запасов. По пути покупали картошку и варили в нашей «кухне». Поскольку площадь плиты была мала, то организовывалась очередь на варку. Если наш состав останавливался по соседству с платформой груженой углем, то объявлялся аврал:

 — Товарищи, за углем!

И со всех вагонов высыпал народ на охоту. Тут честная публика становилась уже нечестной. Чем дальше, тем больше у нас начали вырабатываться воровские качества.

Зимний день короткий. Быстро темнеет. Зажигали «летучую мышь» или же свечку, которую получали обманным путем. В вагоне становилось уютно и тепло. Завязывалась беседа. вспоминались прошедшие дни. Шах делился впечатлениями о заграничном плавании. Слава о лошадиной культуре и о конном спорте. Кроме того он мог со всеми подробностями рассказать любую историю в судостроении, случившуюся уже давно. Он оказался в этой отрасли сведущим человеком. Иногда его голос произносил реплику из другого жанра:

 — Граждане, разрешите осуществить фановую систему.

И мы раздвигались, пропуская его с вескими доказательствами в руках.

К часам 8-9 вечера народ «расходился по своим норкам и у печки оставался дежурный истопник. Жизнь в вагоне и в эшелоне затихала. Так проходили у нас дни похожие один на другой.

Для охраны вагонов с багажом, а также, чтобы их не отцепили, выставлялись дежурные, в число которых попал и я. Дежурным давались бурки и шуба. Но это согревало только в первый час вахты. К концу дежурства дежурный замерзал. Особенно неприятно было стоять на каком-нибудь разъезде ночью. Ветер воет, и из под вагонов метет снегом. Стоять приходится в сугробах, а тут еще грянули Рождественские морозы. Холодно, жуть! Вот она война-то, какая!

Во время переезда нас угнетали долгие стоянки, причем мы больше времени стояли, нежели ехали. Можно было отстать от эшелона и нагнать его пешком на следующий день. Особенно грустно было, когда поезд останавливался на каком-нибудь захолустном разъезде, где ничего нельзя было купить, а если и можно, то только менять на хлеб, мыло, сахар.

В Рузаевке мы стояли больше суток и на базаре закупили картошки и различной съедобы. Здесь в сельпо оказалось в большом количестве натуральное кофе.

Станция Рузаевка нам памятна тем, что в нашем эшелоне умер у сотрудницы Н. Ф. Некрасовой сын. Это была первая ласточка, т.е. было положено начало смертности среди нашего народа. Весть о смерти подействовала на всех. Местком на ходу пустил подписной лист. Мать ребенка была убита горем и еще тем, что милиция труп ребенка не разрешала везти в Казань, где она хотела похоронить сына по-человечески.

Положили мальчика на носилки и молча, разошлись по своим вагонам. Все понимали, что каждого может постичь эта участь. Стоял конец декабря. Нас интересовало, где мы будем встречать Новый год. До Казани осталось около двухсот километров. Но чем ближе до Казани, тем больше мы останавливаемся на станциях. Грянули морозы. Из вагона выходить не хочется. Печку приходится «гонять» во всю, но она нагревает вагон неравномерно. Около печки жарко, а в углах вагона и на стенах лед.

Валя Магомедова не может уже сидеть на своем месте. Рахлин тоже испытывает жару, но неохотно покидает свое место, предпочитает уговорить поменьше, топить.

 — Довольно подкладывать. Жарко в вагоне. Невозможно сидеть.

 — А ты бы еще на печку забрался.

Чем ближе Казань, тем скорее хочется приехать. На станциях интересуемся жизнью в городе и ценами. Мужчин интересует свое.

 — Как дело обстоит с водкой?

 — Можно ли купить пива?

Приехали в Свияжск. Этот город находится на правом берегу Волги. сейчас будем переезжать матушку-реку. Стоит зимнее солнечное утро. Поезд в Свияжске стоит недолго. Только вылезли из вагона, пошли за водой, состав тронулся. До своего вагона я добежать не успел. Вскочил на тормозную площадку. Мне компанию составили еще несколько человек. На площадке продувает. Состав, громыхая подходит к железнодорожному мосту. Здесь ветер стал еще сильнее задувать.

Зимой Волга неинтересна. Лед покрыт снежным покровом. По всем направлениям через реку проложены тропинки и дороги. Если бы не мост, то реку можно было принять за долину или низину. Сразу за мостом следует станция Зеленый Дол.

 — Ну теперь мы к вечеру в Казань прибудем.

 — Как раз к новому году.

Но не тут-то было. Близок локоть, да не укусишь. На каждой станции стоим очень долго.  Станция Юдинс. Это последняя узловая станция. Здесь мы стояли около 4-х часов. Только на следующий день утром мы подъезжали к Казани – столице Татарской Республики. Теперь-то заживем по культурному, по столичному, думали, увидев город издалека. Но судьба над нами посмеялась.

Эшелон остановился у самого вокзала. Я с Юрой Шахом вышли на привокзальную площадь. Мы оба впервые в этом городе. На первое впечатление Казань производит вид обычного волжского города. Каменные дома, автотранспорт, трамвайные рельсы, хотя трамваев не видно.

 — Скажи, папаша, — обратились мы к дворнику, — до центра далеко?

Дворник осмотрел нас с ног до головы, помолчал минуту, потом сделал два движения метлой и сказал:

 — А вам какая улица нужна?

 — А какая у вас самая главная?

 — Улица Баумана. Она недалеко отсюда.

  — А скажи, трамвай ходит?

 — Чудаки вы, сразу видно, что приезжие. Где же ходить будет когда рельсы снегом занесло. А чистить их некому.

На этом дальнейшее ознакомление с Казанью мы с Юрой закончили и отправились в свои теплушки дожидаться дальнейших указаний администрации. С городом еще успеем познакомиться, будет время.

ГЛАВА 8

Казанские сироты

У вокзала наш состав долго не держали и перевели на так называемую новую дамбу. Эта дамба соединяет вокзал с пристанями и имеет протяжение около 5 километров. Проходит она среди чистого поля. Наш состав, или как его железнодорожники называют «теплушки», поставили на расстоянии 2-3 километров от вокзала.

Рядом с нашим эшелоном по соседству расположился состав с «аристократами», т.е. с заключенными. Они как звери выглядывают из окон. Наш состав стоит среди чистого поля. Ветер гуляет вовсю и из вагонов выдувает все тепло. Печка никак нас не может согреть своим дыханием. Стены и потолок покрылись инеем. Топливо нам не дают, так как мы должны освобождать вагоны, а выезжать нам некуда. Начальство выбивается из сил, желая нас куда-нибудь поместить.

На наше счастье около эшелона оказалась небольшая куча с углем. Мы, конечно, не заставляем себя долго ждать. Несмотря на усиленную топку печка не могла нас согреть. Все выдувало. Мороз для нас оказался лучше, чем ветер. У некоторых в Казани были знакомые, и они временно перебрались к ним. Питались мы в столовой эвакопункта. Она находилась около вокзала. Неприятен путь в толовую. Идешь по дамбе, ветер пронизывает насквозь, задувает во все щели. Человек, идущий в столовую, закутывается так, точно собирается на северный полюс.

Обеды, получаемые в этой столовой, для нас голодных, были счастьем. Правда, меню однообразное: на первое горох, на второе мясные котлеты с гороховой кашей. К обеду давали хлеб. Мы от гороха были в восторге. От этих обедов у нас сохранилось приятное впечатление.

Для того, чтобы всем вагоном по морозу в столовую не ходить, создавалась обеденная бригада. Бригада получала обед на весь вагон. В ведре тащили суп и второе в кастрюле. По дороге все это замерзало и нам приходилось отогревать.

В Казани у меня жил двоюродный брат Вася Романский. Он эвакуирован из Ленинграда в начале войны. Здесь он находился вместе с женой и сыном. Живет он на окраине города. На второй день по прибытии в Казань я Олю и Эрика отправил к нему. Но у него в комнате тоже было не жарко.

Они очень обрадовались встрече. Еще бы, приятно иметь где-то далеко от родных мест близкого человека. Встречая новый 1941 год в Ленинграде, мы с ним пожелали встречать и 1942 год тоже вместе. Вот судьба наши желания и исполнила. Неожиданно мы с ним в Казани встретились 30 декабря. И новый год встретили. Правда, не было пышного стола. Сварили картошки, купили редьки, несколько огурцов, с собой у меня было привезено немного соленой рыбы и водки. Вот и все. Скромно, но удовольствие получили. Вспомнили былые времена, и на душе стало легче.

Под давлением администрации железной дороги мы стали выгружаться из эшелона. Для бездетных и холостяков отвели под временное жилье холодное летнее помещение кинотеатра «Чатки». Переехало туда часть народа. Несладко им там было. Холодно, тесно и темно. Когда я заходил к ним, то представлялась мне полная картинка пьесы М. Горького «На дне». Нары, кругом грязь, электричества нет, горят свечи и лучина. Народ выглядит уныло. Мужчины давно не бритые, оборванные и исхудалые.

Для нас, имеющих детей, отвели помещение 35 школы. Эта школа находится на окраине города в Татарской слободе. Распределили нас по комнатам. В нашей комнате назначили старостой Славу Власьева. Пришел он смотреть отведенную комнату № 12, и видит рядом аудитории, одна холодная, а другая теплая и хорошая. Холодная наша. Тут Слава проявил оперативность. Он быстро снял с двери железные номера, поменял их местами и был таков. Мы въехали в хорошую теплую комнату. В этой комнате нас было 10 человек взрослых и 10 детей. Всего во всей школе было около 100 человек.

Рядом со школой помещалась меховая фабрика, из которой в школу было проведено паровое отопление, благодаря которому мы были в тепле. Трубопровод был местами неисправен. Так, например, на лестнице пар свистал на площадку. Когда с улицы входишь в здание, попадаешь точно в баню – все в тумане, ничего не видно, кругом мокро. С этими неудобствами можно мириться. Но вот в школе не было уборной, это уже хуже. Здесь нам пригодился эшелонный опыт. Школьный двор быстро превратился в обширный «туалет». Теперь нам Николаевские уборные казались, каким-то идеалом.

Остальную часть народа разместили в здании финансово-экономического института. В помещении этого здания мы должны будем работать, но сейчас не до работы, и комнаты превратили в общежитие. Одна только комната была оставлена для работы – это бухгалтерия. Этот отдел первый заработал. Еще бы, все сидели без денег. Кроме того нужны были различные расходы по благоустройству и приведению в порядок нашего ЦКБ. Те сотрудники, которые поселились в 35 школе, находились в более благоприятных условиях. Были в тепле, и в хорошем тепле. В нашей комнате, например, было так жарко, что спать приходилось в одних трусах. Кроме того у нас была горячая вода (конденсат от отопления), но пить ее нельзя. женщины моментально устроили стирку белья, которого накопилось много. были и недостатки. До места работы нужно было ходить в один конец 4 километра, так как трамвай в Казани не ходит принципиально. Второе неудобство – негде кипятить воду и разогреть пищу. Пили сырую холодную воду, а для ребят первое время ходили за кипятком на вокзал за 2 километра.

По прибытии в Казань, на третий день, нас всех собрали в актовом зале института и распределили по работам. Часть назначили на перевозку вещей, часть в охрану имущества, часть на заготовку топлива, а иных на подыскание жилплощади для сотрудников.

Вскоре осложнилось дело с питанием. В эвакопункте в питании нам отказали. Для поддержания своей жизни нам предоставили так называемую коммерческую столовую на улице Свердлова д. № 8 «Ашхану». На работе нам давали каждому талон, на котором было указано количество обедов (из расчета по одному обеду на человека, включая членов семьи). Но конструктора народ изобретательный. Быстро из единицы делали четыре, из трех восемь.

Обед, правда, незавидный, чтобы так стремиться к нему, но нам есть было нечего. Обед состоял из одного первого – рассольника из соленых помидор или горькой лапши и очень редко горох. Съешь таких три обеда и не чувствуешь, был ли ты в столовой или нет. Иной раз обедать приходилось без хлеба. Такое питание было лишь моральным удовлетворением. Вскоре в «Ашхане» обнаружили наши подделки.

 — Ну что за народ! — возмущался заведующий – И народ, кажется культурный. Вам по талонам полагается 400 обедов, а талонов у нас получается на 600-700 обедов. Вот почему последним не хватает.

Столовая старалась всеми силами от нас избавиться, так как мы не только чеки подделывали, но и капризничали.

 — Почему рассольник одна вода? Что за издевательство!

 — А кто здесь подает? Сидим целый час.

Когда последним не хватает обедов, то поднимается скандал.

 — Почему нам не хватило? Ведь за нами забронировано 400 обедов. На сторону продаете!

Конечно, любая столовая откажется от таких клиентов. Толи дело Казанский народ: кушает, что дают и в столовой сидит не торопясь. В столовой тепло, а на улице холодно. С такого питания народ осунулся, перестал следить за собой. Стали ходить небритые, в ватниках, на голове колхозные шапки или лыжные «чепчики». Но холод и голод все заставят делать. Для нас, живущих в 35 школе, был мученьем путь на работу. Нужно было идти 4 километра пешком. А тут еще грянули крещенские морозы, доходящие, до 50⁰ С. С такими крепкими морозами мне впервые приходилось встречаться. Перед выходом на работу старательно укутываемся. Все лицо заматываешь шарфом, оставляя одни глаза. Всего ходу до работы один час, но иногда выходишь раньше с тем, чтобы по пути зайти погреться в аптеку.

В татарской слободе у нас было лучше с керосином, чем в городе, в городе было трудно достать керосин, а у нас в слободе была керосиновая база и был небольшой ларек, в который частенько завозили керосин. Давали по 2 литра керосина, но можно было получить до 5 литров без очереди. Для этого нужно было поработать. Делалось это так. Завидев, что подъезжает подвода с керосином, нужно было попасть в разгрузочную бригаду. Эта бригада назначается бригадмилами. Когда подъедет подвода, то нужно скатить бочки, и из них перекачать керосин в бак. Эта операция была не трудоемкая, но трудно было попасть в бригаду. Обычно бригадмил был из татар, и нашего брата не любил. Иной раз и бочку скатишь и начнешь качать, как подходит бригадмил и гаркнет:

 — А ну отойди!

 — Я работаю

 — Без тебя народ есть.

Тут на тебя наваляться татары и останешься с носом. Все же нам удавалось заработать по 5 литров керосина. Продавщица была русская, эвакуированная из Ленинграда, и из чувства землячества за нас заступалась. Кроме того она татарам отпускала по два литра, а нам русским потихоньку по 5 литров.

Те, кто жил в общежитии института и на частных квартирах нам завидовали. Администрация раздавала ордера на жилплощадь. Но какая это была площадь. Или проходные комнаты или, если отдельная, то стены покрыты льдом. А дров нет. Вот нам и завидовали.

— Эх, хорошо, у вас в школе тепло, светло.

 — Да и теплая вода у нас имеется- с ехидством отвечали мы.

Н. А. Надежкин получил комнату и прожив в ней несколько дней в холоде взял да и перебрался к нам в школу. Многие, получив жилплощадь и прописавшись в ней, жить, продолжали в школе.

 — Как-нибудь до весны доживем, а там можно и перебраться.

Днем народ расходился и лишь к вечеру собрался и делился впечатлениями за истекший день.

— А я на улице Баумана достал пряников по детской карточке.

 — А я стояла за пирогом, да не хватило.

 — Мне сегодня предлагали комнату, но проходную.

Часов в 10 школа погружалась в сон. Наступала тишина. Лишь изредка молчание нарушалось плачем ребят. Так мы поселились в школе, не имея постоянного крова и достаточного питания. Одним словом мы стали «Казанскими сиротами».
 

ГЛАВА 9

Казань-наказанье

По приезде в Казань над нами нависли суровые черные тучи. Болезнь Эрика, начавшаяся в начале выезда из Николаевки, делала свое дело. Ночевка поздней осенью на берегу Волги, тяжелые условия жизни в Саратове, переезд в теплушках в Казань отразилась на его здоровье. Находясь в 35 школе его здоровье как будто начало улучшаться. Он стал ходить гулять. Думали, что дело идет на поправку. Вдруг точно гром раздался, и молния сверкнула – во время очередного обхода, врач обнаружил признаки дифтерии. Это самая опасная детская болезнь.

 — Нужно срочно его в больницу, в заразное отделение — заявил врач.

Точно обухом по голове ударили эти страшные слова. В это время мальчик сидел грустный, прижавшись к матери, не подозревая об опасности. Поздно вечером приехала скорая помощь и забрала Эрика в больницу. Ему очень не хотелось с нами расставаться.

 — Вы меня не оставите в больнице — спрашивал он, когда мы его везли в карете.

Приходилось говорить неправду. Расстались с ним в больнице с тяжелым сердцем. Оля хотела остаться с ним для ухода, но не разрешили.

 — Если будет плохо, тогда и останетесь, – заявили нам.

Поздно ночь. Мы вернулись в школу. Здесь на нас стали косо смотреть.

 — Вот заразу развели.

Нас отделили. Перевели в другое помещение, где нет детей. Эта комната оборудована из бывшей сцены. Так и говорили

 — Мы живем на сцене. На работе меня тоже сторонились. За руку некоторые не здоровались.

Оля каждый день ходила в больницу узнать о здоровье сына. Однажды вернувшись, домой с работы, я не застал Оли дома. При очередном посещении больницы ей предложили остаться ввиду тяжелого состояния Эрика. Он почти ничего не ел, очень похудел, но рассуждал здраво.

 — Принесла автомобиль?

И узнав, что нет, рассердился. Состояние было очень тяжелое. Палата находилась на первом этаже и с улицы в окно, я мог видеть сына. Он очень изменился, похудел всего за несколько дней. В окно он меня узнал.

В больнице Олю кормить не полагалось, и мне приходилось ей пищу носить из дома. А таскать было нечего. С хлебом начались перебои. Оля сидела в больнице на голодном пайке.

Когда я подходил к больнице, то при входе во двор у меня подкашивались ноги, боясь услышать что-нибудь страшное и ужасное. В одно утро Эрик стал очень слаб. Он не мог уже сидеть и поднимать головку. Речь была его бессвязна, язык плохо слушался его и он сердился, когда мать не понимает его просьбы. От слабости ему стало холодно. Оля на ножки ему надела свои меховые рукавички. Попросился он на горшочек. Оля приподняла его, так как он не в состоянии был сам сидеть. Мать взяла его на руки. В этот момент его детское сердце отказалось служить, головка откинулась назад и его больше не стало. Умер он на руках у матери. Это случилось 25 января 1942 года.

В гроб уложили в любимом его костюмчике – матросская рубашка и длинные брюки. Похоронили его на Арском кладбище, на 4 аллее. Кладбище очень похоже на наше Охтинское. Летом здесь кругом зелень. На могилке сына поставили столбик с надписью.

Так мы потеряли сына. Все наши заботы и лишения, которые мы несли ради него, а так же надежда на будущее, свелись в этот небольшой холмик. Вот она война-то, какая!

За этим ударом последовал второй. Когда везли сына в больницу, Оля в карете скорой помощи подхватила сыпной тиф. Эта страшная болезнь во время гражданской войны много свела людей в могилу. Лежит Оля в холодном помещении общежития школы. Температура у нее доходит до 40^°-41^°. Начался бред.

 — Смотри, могилка Эрика разрыта!

 — Да нет, Оля, ты дома.

 — Да что ты мне говоришь. Вот гробик торчит.

Пришел врач и заявил:

 — Нужно больную немедленно госпитализировать.

Хорошие слова «немедленно госпитализировать», но попробуй это осуществить. На всю татарскую столицу имеется две кареты. Причем эти кареты перевозят и трамвайные жертвы и заразных больных. С работы меня и всех живущих в комнате сняли и не позволили показываться на глаза, пока не будет получена справка о прохождении санобработки. В общежитии меня чуждались, сторонились.

 — Вот он ходит заразу разносит, говорили за моей спиной.

Мне пришлось долго обивать пороги райздравотдела, амбулатории, райсовета, висеть часами на телефоне, звонить в скорую помощь, в санинспекцию, даже к прокурору. Но везде к таким делам привыкли и ни угрозы, ни слезные просьбы не действуют.

 — Нет транспорта.

 — Но ведь больная лежит в общежитии и может заразить других.

 — Наймите лошадь и везите в больницу.

Только на третий день приехала скорая помощь и забрала больную. Больница находилась на окраине города. Наступили для меня черные дни. Настроение было подавленное. Сказывалась недавняя смерть сына, а сейчас жена находится в тяжелом состоянии с эпидемической болезнью, которая нас, эвакуированный, так и бьет. Еще удручало, что мы не имели полгода писем из Ленинграда от родных.

Сестра впоследствии мне писала: «Долго мы не знали друг о друге ничего, а произошло очень много и к тому же тяжелого. Меня тоже постигли несчастья: 14 февраля умерла Ира, моя единственная радость для которой я жила. 18 февраля умерла мама. Наташа ушла к Ольге. Я осталась одна. Ирочка умерла в больнице. Ей делали операцию…….. (зачеркнуто цензурой) и она не перенесла. Я же 14 придя из больницы немного помешалась, и тут же свалилась, и болею до сего времени. Должны перевести на инвалидность, как это ужасно. К счастью меня отправили на усиленное питание, где прекрасно питают, и я набираюсь сил. Скоро могу выписаться на работу, а то инвалидность меня погубит. И то все удивляются, как я осталась жива. Врачи меня приговорили к смерти. Да и условия, в которых я лежала, были ужасные….(зачеркнуто цензурой). Вот где Ирочка не знаю, так как я только в мае стала выходить на улицу и смогла получить свидетельство о смерти. До сих пор я не могу свыкнуться с мыслью, что ее у меня нет. Уж очень тяжело одной быть в таком большом городе. Мне хочется уехать из Ленинграда к вам или к Борису, все-таки вместе легче переносить горе и радость. Больше писать не могу, ведь я еще инвалид, даже хожу с палочками. У меня цинга ……(опять зачеркнуто цензурой). Пишите родные не забывайте». Так писала моя сестра. Вот она война-то, какая!

Прошло несколько дней. У Оли опасный момент прошел. От отсутствия аппетита она похудела и ослабла. Записки, которые она мне посылала, писала с большим трудом

Мне тоже доставалось в эти дни. Нужно было ходить в больницу, носить передачу и справляться о состоянии здоровья. Больница, как я уже сказал, находилась на окраине города и, идя с работы мне приходилось заходить к Оле, и затем домой – в общежитие 35 школы. Весь этот маршрут был около 6 километров. Дело происходило в феврале месяце, а этот месяц славится вьюгами. Было очень неприятно идти, когда я выходил на окраину, на улицу Эсперанто. Несмотря на то, что я закутывался, снег задувал во все щели. Иной раз ветер сшибал с ног. Около самой больницы нужно было лезть через сугроб. когда я нес в бидоне молоко, оно замерзало и я не боялся споткнувшись пролить содержимое. Узнав о здоровье жены, и отогревшись в приемной, я продолжал свой путь домой. Все это путешествие я называл «прогулкой к северному полюсу».

У Оли дела пошли на поправку. Отсутствующий аппетит начал возвращаться с лихвой. Она съедала свой обед и обед соседей, которые еще не переживали кризиса. Примерно уже наметился день выписки из больницы.

В это время внезапно нарушилась наша мирная жизнь в 35 школе. Пришли какие-то «дяди» осмотреть помещение, а через несколько дней пришло распоряжение выселить нас из школы. Не понравился нам такой сюжет. Мы хотели в тепле прожить до весны, а нам предлагают выезжать! Дров то нет, а достать их сложно и дорого. Живя в школе никакой заботы о тепле и светло.

 — Не поедем, — решили мы — пусть что хотят, то и делают с нами.

В течение двух недель мы выдерживали атаки райсовета. Тогда райсовет обратился за помощью к нашей администрации. Но мы и на администрацию «махнули».

 — Вот когда дадите теплые комнаты, тогда и освободим помещение. Солнышко пригреет, тогда и поедем в свои комнаты.

Многие часть вещей уже перевезли в свое будущее жилье, но въезжать не решаются из-за холода. Прошло две недели. Мы все еще не собираемся покидать школу. И райсовет видя, что мы по хорошему не выезжаем решил нас выселить в административной порядке. Сидим как-то на работе и спокойно работаем. Вдруг сенсация.

 — Идите немедленно в школу. Там приехали вас выселять.

Являемся туда. Действительно, в школе находится администрация райсовета.

 — Товарищи, сейчас приедут лошади, и мы вынуждены погрузить ваши вещи и выделенные управдомы вас расселят.

Вот тебе, бабушка и Юрьев день! Действительно приехали три лошади. У кого были ордера на руках, те решили ехать прямо на место будущего жилья.

 — По крайней мере на казенных лошадях перевезем свои вещи бесплатно, — говорили они.

Погрузив вещи первая партия отправилась в поисках счастья. Таким образом, я был свидетелем административного выселения. У меня уже часть вещей была раньше перевезена на будущую квартиру. А сейчас, выходит, нужно окончательно въезжать в свой рефрижератор. Поскольку время позднее, то уговорили «всевышнего» члена райсовета окончательное выселение отложить до утра. На следующий день на работу не пошли, а занялись самовыселением. Подводы не приехали и мы должны были свой скарб перевозить на себе.

Великое дело саночки. Они опять нас выручили. С самого утра от школы потянулись вереницы отверженных. Комната, которая мне досталась по ордеру, находится в центре города на ул. Куйбышева. Дом двухэтажный, каменный, но без всяких санитарных удобств. Водопровода нет. За водой приходится ходить к колонке в соседний двор. Уборная во дворе, но нам теперь эти «удобства» не страшны. Дом принадлежит «зверосовхозу». Хозяина не чувствуется. единственным административным началом является дворник «тетя Дуня».

Комната у нас проходная. Всего в квартире две комнаты: наша и хозяйская. Но, несмотря на проходную комнату можно устроиться и отгородиться. Имеется небольшая перегородка, поставленная на половину комнаты. Если занавеситься, то получится изолированная площадь. Вместо занавески я использовал большую географическую карту Европы. Эту карту я снял в самую последнюю минуту отъезда из Ленинграда. Вот она теперь и пригодилась. Висит она вместо занавеси, и в тоже время обозреваю на ней военные действия.

Хозяева квартиры – Александр Иванович и Клавдия Петровна Желтовские. Живут они вдвоем. Он работает главным бухгалтером, а она домашняя хозяйка. Родом они сибиряки. В Казани живут около 7 лет. На редкость оказались симпатичными людьми.

Все почти наши сотрудники вселялись со скандалом. Еще бы, приходилось заселяться в порядке уплотнения, а кому это по душе. Некоторые вселялись при помощи милиции и прокуратуры.

Наши же хозяева, наоборот, вошли в положение эвакуированных и гостеприимно раскрыли двери.

 — Пожалуйста! Нам веселее будет жить. Вот только печка у нас пошаливает – дымит, но это дело поправимое.

Перевез я все свои вещи. Повесил термометр в комнате: он показал минус пять. Поскольку у меня дров нет, то решил ночевать на работе, в канцелярии. Там тепло, светло и на работу не опоздаешь. Вскоре я получил ордер на дрова, и затем сами дрова. А еще через несколько дней получил из больницы свою жену. Вернули мне ее почти вылеченную и стриженую. Началась налаживаться жизнь. Но какая это была жизнь!

Электричество по всей улице выключили. Освещались мы коптилкой, которая давала слабый унылый свет, зато сильную копоть. Из-за отсутствия электроэнергии нельзя было пользоваться «электрокирпичем» для приготовления пищи. Приходилось последнюю разогревать на примусе, который составлял компанию по копоти светильнику. Но в основном еду готовили на печке. Эта печка заслуживает особого внимания. Мы кажется на всю жизнь запомнили это «существо». Из-за неправильного построения дымохода она была очень капризная, как какая-нибудь семнадцатилетняя кисейная барышня. Если погода или дрова не понравятся, то она начинает такой дым пускать, что приходится открывать двери и окна. При этом холод и копоть, наполняют нашу обитель. При освещении коптилкой создается полнейшее сходство с жильем в землянке. Но другого выхода нет, да и искать не хочется. Хозяева хорошие, да и весна не за горами.

В холоде жить осталось недолго, если бы питание было хорошее, то холод так бы не чувствовался. А питание неважное. Хлеба с Олей на двоих получаем 1200 грамм. На рынке покупалась картошка, из которой делали жидкий постный суп, который составлял наше основное питание. Иногда Оля приносила рассольник из коммерческой столовой, но для этого нужно было потерять полдня.

Так как Оля не работала, то ездила за картошкой в соседний город Арск, где она дешевле. За жирами в город Йошкар-Олу. Этот город находится не в Татарии, там свинины больше и она дешевле. Как известно раньше татарам религия запрещала, есть свинину, а посему свиней до сих пор в Татарии разводят неохотно.

В Йошкар-Оле живет наш хороший друг Борис Бойцов, эвакуированный из Ленинграда. Он является моим старым другом. Живет он там с семьей. Эта семья очень гостеприимная и это хорошее качество они сохраняют по сей день.

Но ездить Оле долго не пришлось, так как она (не имеющая детей и безработная) подлежала мобилизации на общественные работы. Во избежание этого Оля устроилась работать опять в ЦКБ-32.

ГЛАВА 10

Казанская жизнь

Наступила весна. Солнышко стало подогревать. Снежные горы на улицах стали таять, создавая большие ручьи на асфальте. Хотя солнышко и согревает нас, но от столовой нашей на работе веет холодом. Кормили только одной лапшой. Это было и первое, и второе. Все ходили голодные и злые.

Для того, чтобы иметь дополнительную зарплату я делал электроплитки. Керамику выпиливал из кирпича, из жести делал корпус, в канавки укладывал спираль, и плитка готова. Такие работы давали кой-какую прибавочную. «деньгу» к зарплате.

Наступила огородная пора. Наш местком составил списки огородников, назначил огородную комиссию для организации огородного движения. Но пока наши разворачивались, ЦКБ осталось без земли, и только когда прошло время посадки, наши достали участок на окраине города, за Подметьевской слободой. Это от моего дома в 3-х километрах.

Для того, чтобы нам самим землю не «колупать» огородная комиссия решила нанять трактор. И вот на эту организацию ушло еще две недели. Трактор приехал, попыхтел немного и уехал, заявив, что пахать не будет. Пришлось орудовать нам первобытным способом. Вспомнил здесь свою молодость, когда был еще мальчишкой, и у отца было огородное хозяйство под Ленинградом в селе Купчино. Тогда огород был для нас делом спорта, а сейчас делом нужды. С опозданием на месяц мы засадили различными овощам участки и стали ждать своих плодов.

Живя в Казани нужно по-татарски приспосабливаться к жизни, т.е. влиться в специфический ее поток. Только тогда можно прокормить свое тело. Иначе в данный момент в Казани на одну зарплату жить затруднительно. Многие наши сотрудники на «Сорочке» продали кой-какие свои вещи. «Сорочка» – это барахолка. Это название происходит от когда-то здесь существовавшего сорочьего базара. Казань еще с древних времен, и по сие время, является единственным городом, где можно все купить и продать. В старину здесь можно было купить меха, кожу, хлеб. Сейчас на рынке в продаже любые продуктовые карточки, пропуска в закрытые магазины бюллетени, а также любые продукты и промтовары. Однажды я даже видел, как продавалась чертежная машина. Вот уж не знаю, кто ее может купить.

Вся торговля на колхозном рынке строго распределена на «отделы». Например, хлебом торгуют в одном месте, а мылом в другом, керосином за молочными рядами, папиросами рядом с кислым молоком, а продуктовыми карточками около галантерейных ларьков. Беда новичку, который не знает расположения «отделов». Он может проходить несколько часов в поисках нужной вещи и не найти ее.

 — Черт побери этот рынок! Большой, а толку мало. Вот говорили мне, что в Казани зажигалок много, а я хожу, сколько времени и не могу встретить ни одной, — так говорят приезжие.

Чудаки! Если бы вы знали, что зажигалками торгуют только при входе в картофельный ряд, то могли бы купить за 5 минут при большом ассортименте «огнемет».

Рынок быстро приспосабливается к жизни. Однажды казанские торговые власти решили вести борьбу со спекуляцией продуктовыми карточками. Для этого они ввели в середине каждого месяца перерегистрацию карточек. Каждый житель города Казани должен был поставить у себя на работе особый штамп на карточке. Без этого штампа карточка была недействительна. Что же вы думаете, народ духом пал? Ничуть. На следующий день на рынке продавались эти штампы. Даже больше – можно было не покупать штамп, а за 10 рублей вам могли «перерегистрировать» ваши карточки. Рынок не проведешь! В других городах такой торговой жизни нет.

Русская пословица говорит: «с волками жить – по-волчьи выть». Вот мы и начали по Казанки выть. Для того, чтобы иметь дополнительный заработок, я мобилизовал свои столярно-слесарные навыки, и начал их «отоваривать» в деньги. Я не отказывался ни от какой работы, делал ящики, электроплитки, гробы... Да, самые настоящие гробы. Был даже грузчиком в нашем ЦКБ. Одно время я делал посылочные ящики.

 — Вы уж сделайте, пожалуйста, мне небольшой ящик на пять килограмм.

 — Пожалуйста! Завтра будет готов.

Чтобы не уронить марку своей фирмы, я обслуживал потребителя культурно.

 — Вот Вам ящик, говорил я на следующий день, вот крышка, вот гвоздики, причем четыре больших гвоздика вобьем по углам. Вот посылочный бланк, сам ящик весит 700 грамм.

 — Вот большое спасибо, как Вас только благодарить?

 — Это проще всего. С Вас 30 рублей.

Мой приятель Сережа Лутугин изобрел более мощный способ добывания денег. Он организовал изготовление папирос. В это дело втянул он и меня, и у нас заработала фабрика им. Лутугина. В это дело у нас входило около 20 человек.

На табачной фабрике для изготовления папирос требуются сложные табачные машины. У нас дело с этой технологией было куда проще. Папиросная бумага нарезалась на куски размером 29×90 миллиметров. Затем складывались эти заготовки в стопочку лесенкой, и края смазывались клеем, и затем на круглом карандаше склеивались в трубочку. Потом из толстой бумаги нарезались заготовки для мундштука. Эта заготовка сворачивалась в трубочку на тонком карандаше и вставлялась в трубочку из папиросной бумаги, после чего раскатывалась на ладони и гильза готова.

Табак для папирос мы покупали на рынке по коммерческой цене. Первоначально одна папироса давала чистого дохода один рубль, а затем доход снизился до 50 копеек. Снижение произошло за счет снижения цены розничной продажи. Обычно я с Олей изготавливал гильза, а Сережа набивал их табаком. В день на этом можно было заработать до 150-200 рублей. Как видит, читатель заработок получался в несколько раз больше, чем основной за работу в ЦКБ. В ЦКБ я в месяц на руки получал 600-650 рублей, при восьмичасовом рабочем дне, а на папиросах мы могли заработать до 3-4 тысяч при трехчасовом рабочем дне.

Мы добились в изготовлении папиросы очень высокого качества. По внешнему виду наша папироса ничем не отличалась от фабричной. Не было только клейма. Наша продукция на рынке заняла первое место. Должен заметить, что папиросы для рынка изготавливали не только мы одни, но и другие лица. Сами мы непосредственно папиросами не торговали, а сдавали их оптом на колхозном рынке торговцам.

Теперь необходимо сказать несколько слов об этих «сотрудниках». Оптовыми покупателями были самые настоящие беспризорные. Типаж – точные копии с кинокартины «Путевка в жизнь». Их было несколько. Время от времени состав их менялся, иных забирали, другие поступали работать, а многие пропадали неизвестно куда. Вот они: Мустафа – около 17 лет, коренастый, бронзовый от загара, движения медленные, волосы черные как сажа, босиком – типичный беспризорник.

Левка – плутоватый малый. В противоположность Мустафе очень подвижен. Торгует папиросами, хлебными карточками, которые он «приобретает» у нерасторопных хозяек. Иногда его можно видеть продающим бутылку молока или кусок мыла.

 — Нужно подловить момент, — говорит он мне — когда молочница свой товар разложит, то нужно быстро схватить бутылку и тягу. Молочница не побежит – свой товар она соседям не доверит. Она только закричит: «верни бутылку».

Другой тип – Володька, небольшого роста, очень грязный, вечно поцарапанный. Несмотря на это, он может из-за пазухи вытянуть много сотенных знаков, больше чем у нашего Главного инженера.

Халдей – татарин, на костылях с одной ногой. Около 20 лет. Из бывших беспризорников. Командует всеми ребятами.

Ибрай – тоже татарин. Торгует как водкой так и папиросами. Несмотря на отчаянную жару ходит в ватнике.

Была у нас клиентура и в возрасте: например д. Миша лет пятидесяти. Он инвалид гражданской войны. Работает где-то сторожем, а в свободное время промышляет папиросами. Его приятель д. Коля типичный «гопник». Когда нет денег, то торгует ворованной картошкой.

 — На огороды хожу за Казанку, — таинственно посвящал он меня — до наступления темноты облюбуешь участок, а когда стемнеет, то подкараулишь сторожа, и когда он уйдет на другой конец огорода, ну и роешь картошку на корточках. Сторож и не догадывается, что за ним наблюдают.

Всех я перечислять не буду – их много. Имея общение с ними я невольно узнал их быт. Они меня не чуждались и считали за «своего». Даже мне прозвище дали «Барон», почему не знаю. Зарабатывали они до 500 и больше рублей в день. На рынок приходят в 6 часов утра. Сначала закусывают. Покупают хлеб, яйца, огурцы, а иногда и водку. Этот завтрак им стоит по 100-150 рублей. После этого начинают работать.

 — А ну, кому закурить!?

Бывают облавы милиции. В таких случаях, если они попадаются, то у них отбирают все деньги и папиросы. Для них потеря 200-400 руб. не является материальным ущербом, так же как вам, например, потерять рубль – два.

Но когда день «не облавный», то они этих же милиционеров угощают папиросами, которые охотно берут их бесплатно. Обед у них ничем не отличается от завтрака. Весь заработок у них уходит на питание и водку. Несмотря на свои молодые годы, они водку пьют лучше взрослых.

После разгона рынка они, захватив с собой «ужин» располагаются на набережной речки Булак. Это грязный канал вроде нашего Обводного, но значительно грязнее. Здесь они обсуждают проведенный день, производят финансовые расчеты между собой. Иногда не поделят что-то друг с другом, тогда стоит шум на весь Булак.

С наступлением темноты они расходятся по домам. Жилплощади они своей не имеют и живут на «притычке» у знакомых. Ходя по рынку, мы с Сергеем не боялись за свои карманы – они нас как своих не обчистят. Могут только «незнакомые»

Свой товар на рынке мы остерегались передавать открыто. Или уходили в подворотню, или я давал им сумку с товаром, которую они мне возвращали через несколько минут уже с деньгами.

Мустафе я говорил просто.

 — Мустафа, в правом кармане три пачки для тебя. Действуй.

И через несколько секунд мой правый карман был пуст. Операция была произведена без малейшего для меня ощущения. На то они и карманники. Однажды Мустафа у меня не только правый, но и левый карман обработал, так что даже не заметил. Конечно, потом он рассчитался за все. Так мы жили за счет папирос или как мы говорили «торгуем дымом».

Начал приближаться конец лета. Во мне начало просыпаться профессиональное чувство грибника. Русская пословица гласит «Рыбак рыбака видит издалека», так и грибник видит своего коллегу издалека. Нас сразу организовалась небольшая компания грибников – я, Митюгов и Уманец. Чтобы не быть связанными с поездами, мы отправились за город на трамвае в деревню Караваево. Это от Казани 30 минут езды на трамвае. От трамвая до лесу 4 километра пешком. Идти нужно полем, но этот путь доставляет приятное удовольствие. Кругом раскинулись поля, разбитые на полосы, покрытые различными злаками. Вот проходим по полосе гречихи. Невольно нагибаешься к ней и срываешь горсть. Давненько я не видел этой крупы. За гречихой виднеется полоса с рожью, она как море волнуется. Если глаза прищурить, то создается впечатление – море с бушующими волнами. Ярким зеленым пятном участок с клевером. А вдали задумчивой синевой раскинулся лес. С виду он суров и грозен. Но это для тех кто его не любит и чуждается. Лес нужно понимать и знать, тогда он не будет казаться таким страшным и чуждым.

Я в настоящем лесу не был два года и сейчас испытываю какое-то особенное чувство. Это не тот лес, который мы видели на юге России. Это наш родной северный! Величаво стоят сосны, но они не бывают молчаливы. Есть выражение «сосны шумят», и они действительно издают характерный шум. Сосна для севера – это все. Она вечно зеленая, стройная, а запах…запах… Сосновый запах – разве это можно передать на бумаге. Сосна это царь растительности бора. Вот они растут заглушая ель, березу и других своих братьев. Ель пытается расти, но сосна ее заглушает и она теряется среди сосен.

Березы более организованнее елок. Собираются в кучу на полянке и растут себе припеваючи. По одиночке в сосновые заросли своего носа не суют. Березы народ гостеприимный, они всегда имеют около себя полянку благоухающую лесными цветами и земляникой. Так и хочется на ней поваляться. А разве можно пройти мимо рябины, ягоды как виноград висят. Хоть на вкус и горькие ягоды, а рука все равно тянется за этим «виноградом».

Идешь по лесу, под ногами хрустит валежник, в нос отдает или сосной или болотным запахом. Смотришь – краснеет подосиновик, а рядом из под листа выглядывает другой, он словно спрятался в подворотню от воздушной тревоги. Другой раз ходишь, ходишь, а грибы действительно от тревоги спрятались. А иногда попадается большой гриб, сорвешь его, а он гнилой.

 — У, старый дурак! — Размахнешься, и трах его об дерево в наказание. Хорошо в лесу!

Бывая в лесу, я старался из него как можно больше извлечь удовольствия. Для этого всю организационную часть лесного похода я брал на себя. Когда наступало время привала, то я назначал одного зав. костром, на его обязанности лежало разведение костра, добыча топлива, поддержание силы огня по указанию повара, и по окончанию привала ликвидировать костер. Я брал на себя обязанности повара и лесного метрдотеля. Для привала выбирали полянку залитую солнцем, и чтобы поблизости была вода, и для полного отдыха глаз кругом был бы окружающий пейзаж – Левитановским. Зав. костром сразу приступал к своим обязанностям. Выбирает место для костра, чтобы дым шел в сторону. Я тоже приступал к своим обязанностям. Извлекал котелок, и начинал стряпню. Когда жарил лук, лесной запах исчезал, так как жареный лук перебивает всякие другие лесные ароматы. Смотрю на ребят, они голодные и у них слюни потекли.

На костре быстро все варится. Через полчаса грибная селянка уже кипит. Когда все готово, перед подачей на «стол» заправляю селянку сметаной, зеленым луком, укропом и перцем. Кроме горячей закуски я дополнительно организовываю холодную закуску. Подавая на стол я стараюсь ей придать ресторанный вид. Из огурцов и помидор я делаю декоративный мухоморы. Возьмешь три огурца, срежешь у них кончики, чтобы они стояли вертикально. Вместо тарелки употребляю кусок бересты. Верхушки огурцов накрываю половинкой красной помидорины, чтобы получилось вроде грибной шляпки.

Чтобы создать иллюзию мухомора на шляпку насыпаю белых крошек от огурца. Внизу огурцы обложу мхом и травкой, а кругом этих грибов художественно разложу нарезанные помидоры и огурцы. Края «тарелки» отделаешь кольцами из репчатого лука в виде корзиночки, потом посыплешь перцем и на «стол». У мертвого родился бы аппетит при виде этой закуски. Подчас у нас бывала и водочка. В таких случаях я ее всегда ставлю перед употреблением в холодную воду. Холодную водку приятно пить. Для закуски жарим на костре рябину.

Человек я хозяйственный. Всякие мелочи, приправы и кухонный инвентарь всегда беру сам. На товарищей не надеюсь. Когда сам возьмешь сметану или сковородку, то и по лесу ходить веселее, предвкушая вкусный обед. Так мы проводили время в лесу. Попадая в лесную стихию отдыхаешь душой и телом, и не чувствуешь, что где-то идет война и мы терпим всякие лишения. Вот она русская природа, какая!

Наступила осенняя пора. Стали мы пополнять свои картофельные резервы. По выходным дням вооружившись лопатами и мешками, мы отправлялись копать картофель в колхоз. Там оплата сдельная и натурой – примерно 10% с собранного урожая. Работая целое воскресенье можно заработать около пуда.

Есть и другой способ добывания картофеля. После уборки урожая в земле остается некоторый процент картофеля, так называемые потери. Они получаются от машинной уборки и недоброкачественной работы работающих. Вот эти то мы и собирали. На поле являлось несколько десятков «золотоискателей», вооруженных лопатами.

Администрация колхоза не разрешала перекапывать. Она была в амбиции. Как это так, их работу доделывают и извлекают из нее доход в свою пользу. Против «золотоискателей» выставлялся «дивизион» кавалерии, состоящий из 2-3 верховых. Всадники на лошади – мальчишки. Но такая грозная сила не в состоянии была отразить нападение картофелекопателей. В конце концов колхозники сдавались и отступились от нас. Таким образом, можно в день накопать до 20 кг картофеля. Если бы было время, то можно собрать картофеля больше, чем со своего огорода и с меньшей затратой энергии.

Живя в Казани, следует упомянуть о моих друзьях детства, которых война забросила в один город со мной. Это супруги Анисимовы – Сережа и Вера. Мы жили полгода в Казани и не знали друг о друге. Узнали только через мою сестру, которая находилась в Ленинграде. Жили мои друзья не в самой Казани, а за городом около завода «кино-пленка». Туда можно попасть трамваем за 20 – 30 минут. Живут они в большом новом доме и имеют городские удобства, как водопровод, центральное отопление и радио. Кроме того дом находится не вдалеке от леса, что очень ценно. Когда бываешь у них, то чувствуешь себя как на даче. Когда бы мы к ним не являлись, они нас всегда встречали с распростертыми объятиями. Были сыты, веселы и пьяны. В летнее время ходили гулять в лес, а зимние вечера проводили за столом, слушая патефон или гоняли «козла». Когда у нас с Олей были свободные минуты, мы всегда стремились провести время у своих земляков. Проведенное время у Анисимовых было светлым моментом в нашей жизни на чужбине.

ГЛАВА 11

Последняя

Прошло три года войны. За это время в Казани мы акклиматизировались и приспособились к суровой жизни или как мы говорили «отатарились». Последние два года были похожи один на другой. Летом занимались огородами, ближе к осени заготовляли дрова на зиму. А зимой расчищали Казанские улицы от снега и ждали весну.

Огороды давали нам существенную поддержку. Правда они отнимали у нас много времени. Обычно мы вставали рано утром часа в 3 – 4 и спешили на свои участки. Летом рано делается светло и утром одно удовольствие со свежей головой ковырять кормилицу землю. Утром на огороде можно было встретить все ЦКБ.

 — Володя! Сколько времени?

 — Без пяти шесть.

 — А ты до которого часа будешь на огороде?

 — А у меня увольнительная до обеда.

Это стандартные фразы. Поработав на огороде часа два, мы спешили домой, чтобы переодеться принять «культурный» вид и явиться к 9 часам на работу. Но многие не заходили домой, а прямо шли в ЦКБ. Вид у них был воинственный – брюки грязные и драные, «шанхаями» по лестнице громыхали и в руках торжественно держали лопату.

На работе соответственно сезону велись разговоры на злобу дня. Весной:

 — Федор Дмитриевич! Ты где сегодня был у трампарка или за Казанкой?

 — У трампарка. За Казанкой мой участок еще под водой и там плавают караси.

 — А сколько вскопал?

 — Три лопаты в ширину и семь лопат в длину, метров двадцать. вскопал бы больше, да лопата сломалась.

Осенью разговорный жанр менялся:

 — Ну как у вас картошку не воруют?

 — Да вот на участке около дороги у меня несколько кустов подкопали, а на другом пока еще благополучно.

 — А у меня «каськовская» картошка так себе, а «арансоновская» во какая!

Дело в том, что весной огородная комиссия заготовляла сотрудникам семенной картофель. Одну партию заготовлял Арансон, а другую Каськов. В дальнейшем к соответствующим партиям были присвоены фамилии заготовителей, и слова «арансоновская» считалась как сорт картофеля, наравне с названием лорх и ранняя.

После уборки огорода у сотрудников был большой вопрос, это обеспечить себя дровами на зиму. Для того, чтобы мы имели право получить в Гортопе дрова, наше предприятие должно было выгрузить с Волги на берег определенное количество дров, или же нужно было заготавливать дрова в районе «Березовая грива». В Березовой гриве мне не пришлось побывать, и поэтому я ничего сказать про нее не мог, а вот на Волге мне пришлось быть.

В 1943 году наше ЦКБ подрядилось разобрать и выгрузить на берег плот с дровами или как волгари говорят «кошель с дровами». Этот «кошель» находился на противоположном берегу Волги и на километр выше пристани, у острова с поэтическим названием «Маркиз». Так на дорогу каждый день уходило много времени, то мы решили на «Маркизе» построить домик и поселиться в нем на время работы. Так как я обладаю навыками плотничьего ремесла, меня послали строить эту избушку.

Домик построили в густых кустах. Сделали его на подобие летнего барака. Вдоль стен соорудили нары в два этажа. Посередине поставили железную печку, вокруг которой я сделал приспособление для сушки одежды и рукавиц. Печка топилась круглые сутки. Ее как запалили на новоселье, так она и топилась до окончания сезона. Сжигали ежедневно по 1 кубометру дров. Напротив дома находилась «кухня» – костер, стол и небольшой навес от дождя. Из маленького окна нашей хижины открывался Левитановский вид на Волгу.

От пребывания на острове «Маркиз» у всех осталось хорошее воспоминание. Жили как на даче. Всего обитателей на острове было полтора десятка конструкторов. Глубокой осенью всех волновал вопрос о топливе. затруднения упирались в транспорт.

 — Скажите, где вы вчера достали машину?

 — Прямо на втором складе. Нужно туда идти после обеда, в это время шофера подъезжают подработать.

 — А сколько берут?

 — Цена стандартная – 250 рублей за кубометр.

Такие разговоры слышались в каждой комнате. Зимой, как я уже сказал, мы ходили расчищать улицы от снега. Нашему ЦКБ выделили участок улицы Пушкина около недостроенного театра. Поэтому у нас говорили:

 — Лидия Алексеевна, сегодня с утра состоится Ваше выступление в театре. Идите гримироваться и одеваться.

Это означало, что нужно было получить рукавицы, лопату и идти к театру.

Наступил 1944 год. На фронте у нас произошли большие успехи. Красная армия разгромила немцев на Украине, в Белоруссии и 14 января 1944 года под Ленинградом. Для нас Ленинградцев этот день был особенно радостным. У нас на работе в коридоре вывешена большая карта, на которой каждый день ниткой отмечалась линия фронта. Утром около нее всегда толпился народ.

 — Ну что сегодня наши «соданули»?

 — Да взяли около 500 населенных пунктов.

С освобождением от блокады Ленинграда все стали подумывать о возвращении домой. Многие стали получать письма, в которых сообщалось, что народ по вызову так и едет в Ленинград. А жизнь там стала лучше, чем в Казани.

 — В Ленинграде положенное по карточкам все отоваривают аккуратно и в срок.

 — Не то, что у нас, еще крупа за ноябрь не получена.

Всех тянуло туда. Тем более несколько наших сотрудников уже откомандировали в родной город.

 — Когда же мы поедем? — Мучил всех этот вопрос.

 — Что слышно с отъездом.

 — Ходят слухи, что поедем весной, и там будем иметь огороды.

Разговоры вокруг отъезда усилились после одного собрания, на котором выступил наш начальник.

 — Товарищи! Я должен вам сообщить, что Правительство предполагает нас в 1944 году перебросить в Ленинград. Но когда точно, я сам не знаю. Сейчас нужно сформировать работу, чтобы иметь «загон» во времени, так как во время переезда будут производственные потери. Когда пришла весна, и наступило время копать огороды, то нас всех волновал вопрос.

 — Вот землю «колупаем», сажаем, а удастся ли собрать урожай, неизвестно.

 — Ну если летом поедут, то с огородами что-нибудь сделают. успокаивали другие.

И огороды копались без особого подъема. Наступило лето. На огородах появились ранние овощи. Кое-кто начал подкапывать картошку. Разговоры об отъезде отошли на второй план.

 — Ну как у тебя картошка?

 — Уже подкапываю.

 — А когда сажал?

 — Седьмого мая.

 — А ты слышал, за май масло растительное дают?

 — Эх черт! А у меня карточка дома.

Это были разговоры на тему дня. Кто бывал в лесу и видел муравьиную кучу, тот помнит, как муравьи спокойно двигаются по своему жилищу, но стоит кинуть в кучу камень, как все муравьи лихорадочно засуетятся по всем направлениям. Их мирный ритм нарушен. Так и в нашем муравейнике, неожиданно бросили камень, и все пришло в движение. Дело было 21 июня 1944 года.

 — Ты слышал очередную «утку»?

 — ????

 — В июле все ЦКБ едет в Ленинград.

 — Ну!

 — Вчера Фокину из Москвы звонили.

Эта сенсация быстро, я даже бы сказал мгновенно, облетело наше учреждение. Разговоры возобновились с необычайной силой.

 — А как быть с огородами?

 — Интересно, поедем все вместе или по очередям?

 — Вы не знаете, что лучше, мыло здесь продать или везти в Ленинград?

 — А может это «пуля», и мы никуда не едем?

Но вскоре мы убедились в реальности этого мероприятия. Где-то наши хозяйственники на заводе заказали 400 ящиков, которые стали поступать в наш «муравейник». Все коридоры были завалены ящиками. А еще убедительнее был отъезд, когда мы увидели, что архив, библиотека и кладовая начали потихоньку упаковываться.

 — В Ленинград! Домой!

У всех было приподнятое настроение. Казань – город большой, а учреждение наше маленькое, но, несмотря на это, весть о нашем отъезде покатилась по городу. Сидят два холодных сапожника на Булаке и разговаривают:

 — Вот сейчас из Казани много народу уезжает.

 — Да вот скоро в Ленинград должно уехать ЦКБ-32.

Как видишь, читатель, наш отъезд из Казани исторический факт – даже холодные сапожники реагируют на это мероприятие. Для них наш отъезд большее событие, чем покорение Казани Иваном Грозным.

Казань-Ленинград. 1945.