Родился в Кронштадте в 1937 году. Мать была из Костромской области, деревня Лукаши. Её отец, мой дед в 1930-е годы всю семью перевёз в Кронштадт. Мать жила в Кронштадте, но работала в Ленинграде. Отец из Одессы, служил на флоте. Потом демобилизовался, работал заведующим гастрономом в Ломоносове. Родители познакомились и поженились в Кронштадте. Так, мама в Ленинград, отец – в Ломоносов, а мы с братишкой остаёмся с бабушкой.

С началом войны отец был призван. Служил тут же на флоте в Кронштадте. В 1942 году погиб.

22 сентября 1941 года был налёт. С этого началась моя сознательная жизнь. После такого испуга детского всё стал помнить. Тогда снаряды попали в линкор «Петропавловск», в топливный арсенал. Грохот был на весь Кронштадт.

Мы с младшим братишкой Юрой (он на 2 года моложе меня) спали. От взрыва проснулись конечно. В нашем доме полетела посуда, стёкла. Весь Кронштадт вздрогнул. От потолка отвалилась часть штукатурки и мне прямо в лоб. Так всю жизнь и хожу с этой отметиной.

В 1942 году в апреле было указание, всех женщин с двумя детьми и более в срочном порядке отправить по Ладоге на большую землю. 24 апреля 1942 года и мы отправились в эвакуацию. По Малой Дороге жизни из Кронштадта в Лисий Нос, потом Всеволожск.

Помню машины с чушками – деревяшками, которыми топили. Мы с братом замотанные в кофты, в платки, сидим в кузове у мамы на коленях лицом назад. Машина – «ГАЗ-два-раз» во Всеволожский подъём буксовала, с первого раза не поднималась. На Ваганово ехали. Это конечно я сейчас знаю. Тогда, куда привезли, туда и привезли, названий не знал, конечно.

Поехали по льду. А весна, всё растаяло уже. Лёд есть, но он весь под водой. Машина, которая перед нами шла, попала в воронку. Наш шофёр резко даёт вправо и объезжает тот грузовик. А та машина под углом носом вниз тонет, её только видимо на плаву задержали «самовары» – газогенераторы как поплавки были. И вижу я, в кузове той машины женщина сидит и держит двух детей, а машина медленно проваливается под лёд. Так они под лёд и ушли. Видимо сил не было спасаться. А шофёр из кабины выбрался.

Нам повезло. Доехали на ту сторону Ладоги. Выбрались на берег. Машина остановилась, шофёр выходит из кабины, и говорит маме «Давай мне этого кроху». А я говорю, «я не кроха, я мальчик». А он тогда берёт меня и говорит, «Ну, мальчик, живи долго и по совести». Почему-то мне этот эпизод очень врезался в память. Я очень зауважал этого шофёра. Помню его руки и запах бензина от него. И может быть, это дало посыл к тому, что вся моя жизнь потом была связана с транспортом.

Так с ладожской Дороги жизни начался мой жизненный путь, моя личная дорога жизни, путь, который я проделал, и за который мне не стыдно. А ведь могли бы уйти под лёд, и не было бы ничего…

Когда разгрузились, начали всем хлеб раздавать. Но предупреждали, чтоб сразу не набрасывались. Многие не могли справиться с желанием наесться, ведь столько голодали. Тут же съедали и тут же им плохо, даже умирали от этого.

Я смотрю, на берегу штабеля лежат. Думал, дрова, а мама говорит, это трупы. Видимо до берега-то добрались как-то, а всё одно с голоду или ещё по какой причине умерли. Это в Кобоне было. А оттуда нас уже вывозили в сторону Волхова, Тихвина. Повезли на машине. До какого места уже не помню, потом на поезд пересадили.

На станцию только пришли, поезд подали, красные вагоны помню, и немцы налетели. Чёрные самолёты, как чёрные птицы. Вот эти два цвета так и врезались в память красные вагоны и чёрные самолёты. Мать, хорошо, успела нас под вагон затащить. Помню самолёт немецкий, что на бреющем летал и всех людей на станции расстреливал. Именно по людям голодным стрелял сволочь.

Поездом ехали до станции Россолово. Нас старушка одна забрала. Село Воскресенье в пяти километрах от станции. Мать стала работать в совхозе. Тоже голодали. Жмых, дуранда, всё ели. В этом доме, где мы жили там, сын хозяйки призван был и воевал тут в районе Петергофа, Ломоносова.

Первое по приезду, нас в баню. Отмывали. Но вскоре братишка умер. Видимо сказался голод ещё в Кронштадте, а от дистрофии вылечить не всегда можно, даже если есть что кушать. Было ему два годика. 8 августа 1942 года умер. Просил молочка, мама обежала всю деревню, нашла, он попробовал и умер.

Потом мать меня забрала и поехали мы в Ярославль. Там жил её брат. Пешком от Рассолова до Буя по шпалам 30 километров дошли, потом ехали. Мы у него жили, там же жила и бабушка, она тоже из Кронштадта эвакуировалась. Так и прожили там до 1947 года.

Мать работала в военном госпитале, в 25 километрах от Ярославля, станция Чобоково. Голодали тоже тогда. Мать ухитрялась выковыривать чего-то из очисток, из мороженой картошки, вот этим тоже питались. А жили недалеко, там домик снимали.

В госпиталь не пускали посторонних. Он был особенный – для военнопленных. Сперва был для наших, а в 1943 году наших всех вывезли, отдали для пленных. Тогда много немцев попало в плен. Помню, пришёл состав с этими «победителями». Кто в чём, в тряпках, каких-то лоскутах. И их ведут в госпиталь. На излечение и откармливание. К тому времени уже понимали, что понадобятся кадры для новой Германии, и вот тут, можно сказать, такие кадры и готовили.

Меня полюбил начальник охраны, капитан. Он тут тоже на излечении был, раненый. Когда всех наших вывезли, его оставили долечиваться и одновременно руководить охраной. Другой раз на территорию проведёт, я там такое видел, не поверите, мы вот голодали, а немцев кормили: рис, каша с маслом, булка. Мы и не видели такого.

А любимым моим местом в госпитале был гараж. Там трёхтонка была и полуторка. И дядя Коля – шофёр. Он всегда меня сажал на колени и за руль.

А немцы были разные. Были настоящие фашисты. А были те, что ненавидели и Гитлера и войну. Вот такой был один немец, он брал меня на руки, говорил. Что у него такой же сынишка в Германии. Хлеб мне давал. Кормил меня, значит. Немец кормил. И вот эти разные немцы друг друга очень не любили. И те, что фашисты, они из госпиталя сбегали. Были побеги.

Эти сбежавшие, они же не просто бежали, они же ещё и население грабили и убивали. У госпиталя было хозяйство километрах в четырёх. Помню, мы туда едем, а навстречу лошадёнка с повозкой, не едет, стоит. Дедок на лошади в бидонах молоко возил. Так вот, эти сбежавшие напали, деда убили и в бидон засунули. Потом уже три ряда колючей проволоки натянули вокруг, усилили охрану территории госпиталя.

В 1945 году я пошёл в школу там в деревне в первый класс. Много было эвакуированных из Ленинградской области детей финнов. Полный класс был, человек примерно 16. Сперва топили печку, иначе чернила замерзали. Перо № 36 было. Писали. Учебников конечно не было, ну один на весь класс. Учительницу помню. Орден у неё был. Для учителя в то время редкое явление.

Помню Победу. Голос Левитана по радио. И состав, когда не пленных уже привозили, а наши солдаты стали возвращаться. И в первый раз пришёл эшелон с хлебом. Я первый раз тогда увидел и потрогал и попробовал настоящий хлеб.

В 1947 году госпиталь расформировали, немцев отправили в Германию. А мы поехали в Ленинград. Нужно было оформить документы, пропуск получить. На Владимирском проспекте жили наши дальние родственники, мы там и остановились. Потом переехали в Кронштадт. Я пошёл в школу. Жил у бабушки. Потом переехали в Петродворец. Но в Петродворцовой школе изучали немецкий язык, а я раньше учил английский. И получилось, что я ходил в другую школу только на один урок иностранного английского языка. А та была школа женская (раздельное обучение в те годы было) и я у девчонок пользовался популярностью. Шестой и седьмой классы уже тут в Петергофе заканчивал.

А учится не очень хотелось. В 14 лет пошёл работать. В бригаду Ремонтно-строительного треста, электромонтёром. А там как, если нет работы для электрика, то посылают трубы укладывать или работать маляром или штукатуром или кровельщиком или паркетчиком и вообще любое строительное дело поручают. И дали мне копать ямы под установку столбов. То ещё удовольствие. Вот подумал, что же я так и буду копать ямы всю жизнь? Нет! И пошёл учиться в школу рабочей молодёжи. 10 классов окончил.

Английский мне потом очень пригодился. Когда я призывался, то в военкомате искали человека с начальным английским. И меня взяли в разведывательную группу войск противовоздушной обороны особого назначения. Углово, место такое под Всеволожском. Задачей была радиоразведка. Пришлось и английский продолжить изучать и морзянку осваивать. Каждому давался свой диапазон частот, и надо было вражеские переговоры прослушивать. А враги кто – американцы.

В 1956 призвали, в 1959 году демобилизовался. Хотел было в институт, но не получилось. Еду как-то в трамвае, вижу вывеску о том, что демобилизованных из армии принимают без экзаменов в автодорожный техникум. Пришёл прямо в техникум, и тут же взяли. Четыре года отучился, старостой группы был. Права там получил. Слесарные навыки тоже. А положение такое было, два года учишься, потом тебя оформляют на работу третий год. Работал в Куйбышевском АТП на улице Восстания. Полгода слесарем, полгода за рулём.

В 1966 году пришёл работать в Первый автобусный парк на Днепропетровскую. Мастером ОТК. Начал с ямы. Принимал автобусы, заявки писал. Работал: день с 8 утра до 8 вечера, следующая ночь с 8 вечера до 8 утра, потом 48 часов дома.

А в Петергофе с 1952 года был филиал Первого парка. Тут освободилось место, и я его занял. Перешёл. Значит на работу поближе к дому. Потом был построен Пятый автобусный парк и петергофский филиал был передан ему.

Филиалом до меня руководил Горбунов Иван Семёнович. В один прекрасный день звонок в дверь домой. Семёнов был руководитель партийной организации в филиале. Приносит мне ключи. Говорит, «ты с сегодняшнего дня директор этого парка». Горбунова сняли. Брат у него работал в экспедиции, и какие-то у него выявили махинации. Иван тут совершенно не причём, но вот такие были правила, брата сняли с работы.

Я пришёл туда, машины принимали с линии на улице. Ни крыши, ничего нет. А директором парка был Гурецкий. Он приезжает, говорит «условий у тебя тут никаких, давай, занимайся, строй пункт ОТК, мойку». Ну я и начал строить.

И построил. До сих пор стоит. В главном здании столовую сделали на третьем этаже. Привозили со «Знаменки» обеды и в парк и на станции. Класс по безопасности движения. Территорию заасфальтировали, газ провели, сделали газоподогрев.

Потом я познакомился с директором Тихвинского парка, а он впервые внедрил электроподогрев. Я поехал, посмотрел, и у нас сделал. Все львовские машины посадил на электроподогрев.

Вызывает меня начальник главка Кукушкин. Я тогда недавно только окончил институт (в 1982 году). На Прилукской улице был факультет. Получил диплом. И Кукушкин говорит «назначаем тебя директором Петродворцового парка. Парка ещё нет, построишь и будешь руководить. Ты строительными специальностями всеми владеешь, вот и сможешь построить».

На Троицкой горе в Петродворце был грузовой парк. Его директор построил новый парк и туда переехал. А этот отдали под автобусы. Его и строил. Там в сапогах надо было ходить. Грязь везде. Боксы для автобусов непригодны. По сути, как новый парк построил. Территорию расчистили. Ямы удлинили. Начали работать. А тут Икарусы пошли, гармони, ну для них парк совсем уж не приспособлен.

И начал я строить новый парк в Петергофе. Совсем новый, с нуля. Место выделили на Астрономической улице, средства 56 миллионов в то время. В 1989 начали строить. 4 года выбивал материалы, в Москву ездил, договаривался, всё постепенно возводилось. Подстанцию сделали. Начали завозить оборудование. Канавы оборудовали для ремонта. И уже на стадии пуска, в 1993 году взяли и всё финансирование прекратили.

До 2003 года так и стоял недостроенный парк. Начали растаскивать потихоньку. Кабели, оборудование, всё растащили. В 2003 всё продали, теперь там трубы делают.

И вот после того, как недостроенный парк отобрали, у меня настроение пропало. В 1997 году я пошёл на пенсию. 3800 пенсия. Прихожу к Дацюку, говорю, подпиши заявление, ухожу, устал.

А в «Знаменке» директором Редькин был, я его хорошо знал, у него инсульт случился, работать больше не может. Вот тогда Дацюк мне и предложил место директора «Знаменки». А Редькин мне говорит, «тебе доверю пансионат», я встречался с ним.

И пришлось мне опять ремонтировать, восстанавливать. Запущена была усадьба, разруха в пансионате. Тогда инженер был там вороватый, он даже скульптуры из усадьбы утащил и где-то в садоводстве установил. Ну вот я начал с того, что все скульптуры на место вернул.

А мы до того ещё ездили по заграницам, смотрели как там работают автобусные предприятия. И как работают и как отдыхают. И решил в «Знаменке» сделать евро-ремонт. Снова начали приглашать на отдых сотрудников Пассажиравтотранса, тогда уже ГП. Организовал конюшню. Пять лошадей было. Приезжали детишки, на лошадях катались. Хотели на третьем этаже в мансарде для детей специально базу отдыха сделать, не разрешили. Столовая работала. Повар был отличный. Детскую площадку сделал. Так что вы думаете, запретили, приказали убрать. Кроме отдыхающих семинары различные проводили. Делегации приезжали.

Как-то так получалось всегда, что я куда не приду, везде что-то строю, что-то восстанавливаю, ремонтирую. И в филиале Пятого парка, и в Петергофском парке, и новый парк в Петергофе строил и почти достроил, и в «Знаменке» ремонтом занимался.

Раньше Иванов Александр Фёдорович был директором «Знаменки», он её и восстанавливал. Я его лично знал. Он говорил, «когда я умру, похороните меня так, чтоб я смотрел на здание пансионата». А похоронили, и смотрит он на город, не соблюли.

Ушёл из «Знаменки» в 2004 году. Пригласил меня к себе директор музея-заповедника «Петергоф» В. В. Знаменов на должность заместителя по строительству. И в этой должности я первый раз в жизни получил такую зарплату, что пришёл домой с коньяком и с икрой. И главным моим достижением была постройка оранжереи. Она и теперь в хорошем состоянии. До 2009 там работал. Потом ещё в спортивной школе с детишками занимался.

Теперь на пенсии. А со школьниками по-прежнему встречаюсь. Выступаю, рассказываю об истории Петергофа, о войне, о Дороге жизни, ну и о своей работе. Наша жизнь – эстафета, вот и рассказываю ребятам о прошлом, передаю знания.

Я застал шофёров ещё фронтовиков. Они часто вообще не доверяли слесарям. Он приедет с линии, если чего не в порядке, он пока сам всё не починит, домой не уйдёт. И много лет ещё так было. И в 1980-е тоже. А потом стали уже не шофёры, а водители. Они водят, а ремонтировать не их задача. Теперь так официально, им даже запрещают ремонтом заниматься. Не стану критиковать, но мы не так работали.

Ещё лет 30 мне было, с сердцем были проблемы. Спал плохо, сердце стучало, давление повышенное. Хотел делать операцию. Прихожу к врачу. А врач фронтовичка с опытом. Она говорит, у нас на фронте никаких лекарств вообще не было и ты без операции обойдёшься, вставай утром под душ, сперва холодный, потом горячий, так 20 раз, и вечером также. Я так и сделал. И как рукой сняло. Через 20 дней покупаю букет цветов, прихожу к ней, говорю, спасибо!

Потом бегать стал. Сперва понемногу, потом больше. Через 7 лет я пробежал марафон. В других соревнованиях участвовал. Много разных наград и медалей. Не только у нас, но и за границей. Например, бежал в Австрии. У нас в Петергофе был маршрут по местам истребительного батальона, который защищал Петергоф. От вокзала до Низина, 15 километров. И вот там ко мне подходят и приглашают на пробег в Австрию. Это было в 2002 году. И в июле отправились туда. До Калининграда на поезде, потом на автобусе. Прокатились и по Германии, время было. Побывали в Италии, в Венеции. И мы там завоевали все кубки.

Много лет по утрам бегаю мимо того самого филиала Пятого парка, которым когда-то руководил. Поневоле гляжу и сердце кровью обливается, во что парк превратили. Сколько труда было вложено, всё разрушено. Также и со «Знаменкой». Я там после того, как её отобрали у Пассажиравтотранса не разу и не был. Знаю, что там теперь, рассказывали.

Много порушили. Но вот сейчас в Петергофе на Троицкой горе новый парк на старом месте строят. Недавно Пятый автобусный своё 55-летие отпраздновал. Меня приглашали. Мне ещё в 2014 году пропуск выписали. А там, где место для должности, написано «Ветеран автобусного транспорта». Преобразился парк, машины новые, люди молодые. Движется всё. Это хорошо.

Текст на основе аудио записей бесед с В. Л. Гомой в 2015, 2021 и 2023 гг. Версия для сайта 2026 г.